Владимир Макарычев – Тимофеевка

Из повести «Автономный дрейф». Глава вторая.

К месту службы Коркин добирался долго и практически наугад. Поездом до Уссурийска, затем на лесовозе до поселка Тимофеевка. Молодость не заметила дорожных неудобств, слишком велико у лейтенанта было желание скорее прибыть на корабль. Да и окружающая природа не очень его разочаровала. Скорее обрадовала. Дальневосточная тайга напоминала родную нижегородскую природу. Такие же величественные сосны, что плотной стеной стояли вдоль дороги, с первого взгляда выглядели неприступной крепостью, куда человеку вход воспрещен. Свободное место между соснами и кедровником занимали лиственные деревья и пышнотелые кусты лимонника. Лес блистал разноцветными красками и походил на разодетого богатого купца. «Наш нижегородский купец одевается поскромнее», — пришло ему на ум сравнение.

В Тимофеевку Андрей прибыл к ужину. С двумя чемоданами он вышел на пирс, к которому были пришвартованы несколько старых рыболовецких сейнеров и судно вспомогательного флота с облупившимися бортами, плюс тральщик и два сторожевика. Матросы выстроились вереницей и сгружали со вспомогательного судна мешки с мукой и какие-то коробки. На лейтенанта в новенькой форме никто не обратил внимания.

«Поизмялся, конечно», — первой пришла в голову досадная мысль. Но смутило его совсем другое.

Один из боевых кораблей стоял к пирсу правым бортом, другой — левым. В голове у лейтенанта мелькнула флотская примета: как зайдешь на корабль в первый раз, так и служба пойдет. Счастливый знак, когда корабль стоит правым, офицерским бортом. «Судя по всему, служба не пойдет», — подумал Алексей. Его корабль стоял к пирсу левым бортом.

Приняли лейтенанта буднично и равнодушно. Лишь замполит и старпом обрадовались. Замполит сразу загрузил работой — заполнять партийную документацию за прошедшие полгода. Старший помощник командира забил его в график на все корабельные дежурства и вахты. Хотя по уставу, пока новый офицер не сдаст зачеты по знанию корабля, его не имели права заставлять возглавлять дежурную и ходовую службу. В дополнение все нештатные должности повесили на молодого лейтенанта, начиная с общественного дознавателя и заканчивая заведующим офицерской кают-компанией.

Служба в Тимофеевке началась. Через неделю Алексей сдал все зачеты и приступил к исполнению корабельной службы. Дежурным по кораблю он заступал через два дня на третий. Большинство офицеров находилось в разъездах или отпусках, а дежурный отвечал за повседневную организацию работы личного состава корабля. Никакой партийной, комсомольской и в целом воспитательной работы офицеры не проводили. После вечерней проверки они под любым предлогом сбегали с корабля, женатые — домой, холостяки — в местный ресторан. Дежурный офицер оставался вечером и ночью один на один с сотней матросов-срочников.

Рутина постепенно затягивала. Через день — дежурство по кораблю, поездки в штаб и политотдел бригады на совещания, посещение вместе со штурманом гидрографического отдела, поиски сбежавших с корабля в сопки молодых матросов. В то время говорили, что на Тихоокеанском флоте нет такого корабля, с которого бы не убежал матрос. Тогда был сильнейший всплеск неуставных взаимоотношений.

Времени не было, чтобы даже провести комсомольское собрание. Приходилось накоротке собирать свободных от вахт и работ людей, а по ночам заполнять многочисленную комсомольскую документацию.

В ближайшее время кораблю предстояло встать на ремонт в Находке. Семейные офицеры и мичманы любыми путями пытались перейти с корабля куда угодно, лишь бы не идти в ремзавод. Добраться оттуда в поселок, где у них оставались семьи, было делом довольно сложным. Связь между двумя населенными пунктами существовала лишь морем. Раз в неделю из Находки шел пассажирский теплоход до Советской Гавани. Пользовался таким транспортом лишь механик. В отдельной каюте были все условия расслабиться и забыться. «Морской трамвай» заходил в каждый населенный пункт на побережье. Любой мало-мальский шторм он пережидал, укрывшись в прибрежных бухтах. Бывали случаи, что от Находки до Тимофеевки добирались за две недели. Хотя ходу всего было один световой день.

В этот короткий период новой службы с Алексеем произошли два события, которые повлияли на его взгляды и на отношение к нему офицеров и экипажа корабля.

timofeevka

Первое событие произошло в Тимофеевке, второе — в Находке.

К концу ноября погода в заливе Владимира, на берегу которого располагался поселок Тимофеевка, окончательно испортилась. С океана дули сильные ветра, что говорило о зарождающихся там тайфунах. Алексей пока еще и не подозревал об их грозных последствиях для корабля и его экипажа. В голове у него в тот день мелькали обрывки слов романтической песни о моряках, что «только тайфуны и только цунами дарят их женскими именами». Да из радиорубки, где шла утренняя уборка, уже несколько раз подряд звучал голос Юрия Антонова с одной и той же тоскливой песней про осень.

Была суббота. Солнце величаво зависло над сопкой. При порыве ветра оно как будто раскачивалось. Но ветер периодически пропадал, и утреннее солнце снова продолжало свой путь вверх, в облачное небо. До подъема флага оставалось двадцать минут. Стоять дежурным по кораблю Алексею предстояло еще девять часов. Но самое главное — он продежурил без происшествий всю ночь. На прошлом дежурстве у лейтенанта Коровина семь увольняемых моряков в пять утра из дежурной рубки увели отпускные документы и самостоятельно сошли на берег. Офицер забыл закрыть сейф. Пока дежурный спал в каюте положенные два с половиной часа, его помощник, старшина-срочник, отлучился из рубки. А может, и сам отдал документы. В общем, офицер виноват всегда и не было ему оправдания.

По словам старпома, лейтенант Коровин во время дежурства проявил преступное разгильдяйство и, что самое страшное, пошел на поводу у матроса. А матросу, как считал старший помощник командира, только дай сесть офицеру на шею.

Молодые лейтенанты понимали, что если в такой ситуации дать слабину, то вернуть матроса на землю без помощи старпома будет уже невозможно. И это самое страшное из того, что может произойти на службе. Даже страшнее трех заповедей «не нарушай»: не пить в служебное время, не терять секретов и остерегаться женщин из своего подъезда.

Алексей шел по левому борту и делал вид, что проверяет уборку. На самом деле он искал сигнальщика Кукушкина. Молодой матрос сегодня был дежурным сигнальщиком, который каждое утро по четвертому удару рынды и по команде дежурного должен поднимать военно-морской флаг.

Алексей знал, что Кукушкина сейчас прихватили старослужащие на какую-нибудь уборку. Это было нарушением корабельного устава. Вахтенные в приборке и физзарядке не участвуют. Но на корабле офицеры такого нарушения не замечали. Не хотели входить в конфликт с традициями годковщины.

«К подъему флага Кукушкин выйдет в грязной робе и нечищеных прогарах[4]. Это вызовет гнев старпома, и последует выговор дежурному по кораблю. Такое уже бывало, и не только на его дежурстве», — негодовал Алексей.

Кукушкина нигде не было. Экипаж закончил приборочные работы, и Коркин дал команду по корабельной трансляции:

— Экипажу приготовиться к построению на юте[5] для подъема военно-морского флага.

Выдержав секундную паузу, резко прокричал:

— Командиру отделения сигнальщиков прибыть к дежурному по кораблю.

Экипаж не спеша выходил на верхнюю палубу: матросы по левому, офицеры по правому борту. Такое правило было заведено еще в царском флоте. Традиции на флоте чтились, несмотря на разницу в государственном устройстве. А по сути, тем самым поощрялось искусственное разделение матросов и офицеров. Так же, как и в императорском флоте, матрос не имел права без приглашения офицера войти в офицерский отсек и кают-компанию. Причина одна — для матроса офицер должен быть «царь, бог и отец-командир».

В мирное время поддержанию старых традиций уделялось особое внимание. Корабельный устав написан кровью, и тонкая вязь психологии корабельных отношений выдавала свое уравнение в бою. Знаменателем его было беспрекословное подчинение. Почему-то наши российские правозащитники в своих нападках на армию, создавая комитеты по правовой защите призывников, не обратили на этот факт внимания. Наверное, потому, что сами в армии и на флоте не служили. Однако, отменив подобные традиции, они бы окончательно разрушили армию и флот, как это было в 1916 году: гибельной для царской армии стала выборность командиров и отмена воинских званий.

За пять минут до подъема флага в рубку дежурного забежал матрос Кукушкин в сопровождении командира отделения сигнальщиков старшины второй статьи Соколова. Старшине оставалось служить несколько месяцев. Тогда на флоте срочную службу «тянули» три года. Соколов, неосвобожденный секретарь комитета комсомола радиотехнической боевой части, как активист находился в «политическом» подчинении у освобожденного секретаря комитета ВЛКСМ корабля.

Следует оговориться, что такая система противовесов: командир — общественная организация — партийная организация — матрос — действовала довольно эффективно. Самое главное — она устраивала всех. Матросу было удобно, что его интересы, хотя и косвенно, может отстаивать коллектив таких же, как он сам. Для командира это был дополнительный инструмент управления коллективом нестроевыми методами. А главным звеном системы был лейтенант Коркин, штатный комсомольский работник и неосвобожденный заместитель секретаря партийной организации корабля. Учитывая, что секретарем парторганизации был замполит, то партийно-общественный вес Алексея на корабле был достаточно значим. На корабле их было всего два политработника.

— Один — представитель Центрального комитета Коммунистической партии, а другой — Центрального комитета Всесоюзного ленинского комсомола, — говаривал замполит.

Алексей, исходя из такой расстановки сил, старался поддерживать авторитет Коммунистической партии среди личного состава, всячески помогать своему замполиту. Кстати, у освобожденного секретаря комитета комсомола было всего-то три начальника: командир корабля, замполит и инструктор по комсомолу политотдела. Для других офицеров существовала целая цепочка начальников: командир боевой части, старпом, флагманский специалист, замполит и командир корабля. Так что Алексей в служебной иерархии корабля занимал не последнее место. Хотя и было-то ему всего 23 года.

— Соколов, почему Кукушкин опять не вовремя прибывает на подъем флага? — уже спокойным голосом спросил Алексей у старшины Соколова, видя приближающегося матроса Кукушкина.

— Товарищ лейтенант, этот Кукушкин на корабле служит год, а приборку до сих пор делать не научился.

Алексей понимал, что под словом «приборка» подразумевается сложная схема простых ручных работ и матросских взаимоотношений.

— Соколов, это проблемы твоего командира боевой части. Если вы не можете обучить молодого матроса самому простому — приборке, прошу на следующей неделе на открытое партийное собрание. С удовольствием вас с командиром послушаем, — многозначительно предложил секретарь комитета комсомола Соколову, намекая на то, что эту служебную проблему он вынесет на обсуждение тех офицеров, мичманов и матросов, из которых состояла партийная организация корабля. Правда, среди матросов коммунистов было всего-то двое, да и то принятых недавно в кандидаты в члены КПСС. Но этого было бы достаточно для того, чтобы тонкости события дошли до всего экипажа через двадцать минут после окончания собрания. А это имело бы неприятные последствия для командира боевой части старшего лейтенанта Пахомова. Дело в том, что выносить сор из избы никому было не выгодно. К тому же огласка подобных фактов подрывала годами наработанную традицию негласных отношений между старослужащими матросами и командирами боевых частей. Проблему решали своими силами. Старпом же был главным звеном в этой цепочке отношений, поскольку считал, что не на старшинах, а на старослужащих ложится ответственность за порядок в низах.

Конечно, Соколову был ни к чему такой поворот событий из-за какого-то матроса Кукушкина. К тому же может всплыть история о синяке под глазом матроса, которую он с «бычком»[6], старшим лейтенантом Пахомовым, замяли неделю назад. Во время очередной тренировки по приборке в два часа ночи вечно невысыпающийся Кукушкин в полумраке кубрика «ударился» переносицей. Все сошлись на том, что его никто не бил, а Соколова слегка пожурили на комсомольском собрании за нарушение распорядка дня. Коркин не только знал, что это неправда, но и держал в сейфе объяснительную записку матроса Кукушкина, где тот все называл своими именами. Об этой записке знали Пахомов и Соколов, но взять ее у корабельного комсомольца они не могли. Как-никак независимый источник власти. Вот она, система сдержек и противовесов.

Вообще сбор компромата и знание истинной обстановки в коллективе — разные вещи. Шпионаж воспринимается с презрением, а легкий шантаж с психологией интриги вполне допустим. Шантаж интригой витает в воздухе матросских кубриков и офицерской кают-компании. От его результатов зависят очередные воинские звания и десятидневные отпуска на родину. Поэтому-то за полторы минуты разговора Соколов прекрасно понял угрозу, исходящую для него от лейтенанта.

Соколов со страхом вдруг заметил, что Кукушкин до сих пор еще не переоделся в форменку номер три[7]. До подъема флага оставалось пять минут.

— Кукушкин, срочно переодевайся и бегом на шкафут. Опоздаешь — прибью, — грозно сказал Соколов.

Кукушкин успел не только переодеться в форму третьего срока, но и прикрепил к флагштоку[8] новенький военно-морской флаг. Этот положительный факт отметил старпом корабля капитан-лейтенант Постников. Он сегодня исполнял обязанности командира и выходил по палубе шкафута прямо к кормовому флагштоку. Рядом с Кукушкиным, у флагштока, стоял дежурный по кораблю, ожидая старпома.

— Сми-ирно, рав-не-ние на средину! — скомандовал Коркин, когда до старпома оставалось четыре шага. Правильно определить нужное расстояние и вовремя подать команду считалось особым шиком и ценилось в корабельной среде.

— Товарищ капитан-лейтенант, экипаж корабля для подъема военно-морского флага построен, — вальяжно сделав два шага навстречу старпому, доложил Коркин, довольный тем, что наконец-то инцидент с Кукушкиным разрешился самым лучшим образом. К тому же он заметил во взгляде старпома одобрение своих действий, в том числе и отмеренные верно метры.

В это самое время из громкоговорителя послышались удары курантов. Старпом и Коркин синхронно, не опуская правой руки от козырьков черных фуражек, повернулись к Кукушкину левым плечом и замерли. На третий удар курантов дежурный дал команду:

— Флаг поднять!

Он выкрикнул слова команды очень громко, стремясь перекричать треск динамика и усиливающийся порыв осеннего океанского ветра. Трепещущий на ветру флаг медленно пополз к вершине флагштока. Неожиданно он выскочил из рук Кукушкина и начал самостоятельную жизнь. Порывами ветра флаг бросало то вправо, то вверх. Кукушкин никак не мог совладать с вдруг ожившим полутораметровым полотнищем бесценной шерстяной ткани. На белом фоне с узкой голубой полосой гордо смотрела на все происходящее красная звезда с серпом и молотом.

Боевой флаг корабля действительно был бесценен. Хотя материально это лишь кусок материи, вышедший из-под ткацкого станка огромной партией. Упакованные в тюки, флаги из города Иваново развозились на все четыре советских военных флота. На корабле, в руках человека, этот кусок материи наделялся новыми качествами. Он целый световой день не только возвышался над кораблем и моряками, но и являлся святыней. А с заходом солнца его, как младенца, торжественно и бережно снимали с флагштока, аккуратно складывали и запирали на ночь в корабельный сейф.

Между тем флаг держался на одном фале[9] и в любую минуту мог упасть за борт. В море.

Подобных случаев старпом Постников не знал за десять лет своей корабельной службы, но понимал, что это факт позорный. Позорный в первую очередь для него, старпома.

Алексей же, напротив, хладнокровно и спокойно отнесся к этой ситуации, потому что не понимал, что это значит для дежурного офицера. Только поэтому он не растерялся и, не отдавая команды «Вольно!», крикнул Соколова.

А Соколов как будто только и ждал реакции лейтенанта. В несколько секунд он подбежал к Кукушкину и, одной рукой ухватившись за флагшток, завис над кормой. В тот момент, когда он свободной рукой подхватил флаг, у него сорвало бескозырку. Она вместо флага улетела за борт. С опозданием в несколько секунд флаг был поднят и, как прирученный человеком зверь, гордо затрепетал над кормой. Холодный ветер забился в складки его ткани и как бы вдохнул новую жизнь.

Команду «Вольно!» с облегчением подал сам старпом.

— Дежурный, после развода на большую приборку зайдите ко мне, — сказал Постников.

Разговор в каюте старпома состоялся тяжелый. Главный вывод для Коркина был в том, что вырвавшийся флаг — знаковое событие как для корабля, так и для самого дежурного. Своего рода метка о профнепригодности. Алексей до конца так и не понял, чем же ему угрожает этот случай. Служба на сторожевике и так бесперспективна. Молодой лейтенант понял это с первых же дней. Понимали это и служившие вместе с ним офицеры. С перспективой служили здесь одни матросы — покинуть его навсегда в положенный срок.

1_jpg

«Корабль не сможет осилить морского похода по причине старости. Значит, длительный поход, мечта каждого моряка, ему не светит. К тому же в коллективе нездоровая обстановка, и старпом поддерживает во всем старослужащих матросов, — думал Алексей. — Но я-то здесь при чем?» — спрашивал он самого себя.

Старпом ответил на его вопрос вслух.

— Не всем, видно, служить на флоте. Сегодняшнее событие является знаком для тебя, лейтенант, и для меня тоже.

Уже в рубке дежурного Алексей проанализировал происшедшее и решил не принимать дисциплинарных мер ни к Кукушкину, ни к Соколову. В принципе по всему выходило, что виновата дедовщина, процветавшая на корабле. Коркин тогда правильно рассудил, что это не единичный случай, а серьезный сбой в системе человеческих отношений в коллективе. Молодой матрос-сигнальщик находился как в наркотическом опьянении от хронического недосыпания и постоянной работы. Просто ему нужно было выспаться.

И Коркин, к удивлению всех, отправил Кукушкина спать. Даже Соколов с пониманием отнесся к такому решению дежурного лейтенанта. Не понял этого шага только старпом.

«На корабле появился второй Коровин, а с матросом следует быть беспощадным», — решил для себя Постников, сидя в кают-компании.

Алексей же принял для себя решение: забыть о происшествии, а самому продолжать служить с еще большим усердием. Не ожесточаться на провинившегося, а, расположив его к себе, поддержать в трудную минуту. И не идти на поводу традиций и старших начальников, ибо они могут ошибаться. Поступать самостоятельно и нестандартно.

Второй случай произошел уже в Находке, куда корабль пришел, чтобы встать в док.

Алексей заступил дежурным по кораблю с воскресенья на понедельник. Ноябрьская погода в Приморье изменчива, но в этот день было морозно и ясно. Хотя к семнадцати часам пошел мелкий снег.

На борту старшим оставался механик, капитан-лейтенант Иванов. Завтра в десять ноль-ноль должны были начаться приготовления корабля к постановке в сухой док находкинского судоремонтного завода.

Ничто не предвещало беды.

Алексей дал команду провести вечернюю поверку по кубрикам, потому что снег усилился. К тому же он сопровождался резкими порывами ветра. После поверки он спустился в кают-компанию на вечерний чай. Механик сидел в кают-компании в одиночестве и смотрел телевизор.

— Федор Иванович, — обратился Коркин к механику, — в заводе объявлено штормовое предупреждение[10] номер два. Корабль стоит кормой к пирсу. Предлагаю завести дополнительные концы[11] и поставить бортовые кранцы[12]. Может быть, запустить дежурный дизель?

Иванову не хотелось принимать никаких решений. А топлива для дизеля оставалось только для подхода в док. К тому же он сегодня планировал расслабиться. В каюте механика на этот случай стояла бутылка флотского «шила».

— Давай подождем до часу ночи. Может быть, ветер изменится и все обойдется, — ответил механик.

Алексей вышел из кают-компании на верхнюю палубу проверить погоду. Ветер усиливался, и вахтенный у трапа[13] самостоятельно укреплял дополнительный конец.

«Нужно принимать меры безопасности», — подумал Алексей.

Он вызвал на шкафут дежурную швартовую группу и поставил задачу поднять трап на борт корабля, понимая, что при усилении ветра его может сорвать в море. Атмосферное давление продолжало падать, а ветер набирал силу. Корма корабля начинала заваливаться на угол пирса[14]. Но корабельная сталь и ржавое пирсовое железо еще не соприкасались друг с другом. Они лишь, как два бульдога перед схваткой, то приближались, то отступали, глухо рыча и лязгая стальными корабельными бортами как собачьими челюстями.

Что делать в данной ситуации, Алексей знал. Штурманская подготовка в училище и два месяца службы на корабле подсказывали ему, что необходимо срочно предпринять, о чем он доложил старшему на корабле.

По «Каштану»[15] Коркин запросил дежурного по электромеханической боевой части о возможности включить дежурный дизель. Тот ответил, что, не получив «добро» от механика, этого сделать не сможет.

— Так запросите у него разрешение, — резко ответил Алексей. — Доложите через три минуты.

Ответ пришел через минут десять: механика нигде нет. Алексей спустился в офицерский отсек и постучал в дверь каюты старшего на борту. За переборкой стояла мертвая тишина.

«Наверное, пьет», — подумал он.

Решение созрело само собою. Согласно инструкции дежурный вправе принимать самостоятельные решения при чрезвычайных ситуациях. Ответственность за корабль требовала от него конкретных действий по обеспечению безопасности стоянки.

— Ютовых на ют. Шкафутовых на правый шкафут[16]. Швартовной[17] партии готовность номер один. Запустить дежурный дизель-генератор, — скомандовал Алексей по корабельной трансляции.

Совместными действиями дежурных расчетов корабль переместили правым бортом к пирсу. Потом вывалили дополнительные кранцы, чтобы борт не бился о пирс. Швартовая партия под его руководством до утра меняла бортовые кранцы и закрепляла слабеющие от мощных порывов ветра толстые пеньковые тросы. Тем самым удалось избежать навала корабля на пирс.

Уже глубокой ночью к нему вышел старшина Соколов с кружкой крепко заваренного чая.

— Товарищ лейтенант, согрейтесь.

— Соколов, что это за люди? — спросил Алексей, заметив в лучах прожектора выскакивающих на верхнюю палубу из-за перегородки группу матросов в красных спасательных жилетах. — Я уже давно дал команду «отбой» аварийной партии, — резко произнес Коркин. — Люди должны спать.

— Товарищ лейтенант, это добровольцы из числа старослужащих. В швартовой партии одни караси-первогодки. Мы их спать отправили. Ветер-то не ослаб. Мало ли что еще может случиться.

— Опять ты старую песню о годках и старпоме завел, — грубовато оборвал его Коркин.

— Да нет, товарищ лейтенант, — ответил Соколов, — мы лично вас решили поддержать. Нужны вы нашему экипажу.

— А что делает моряк на швартовых[18]? — Алексей рассмотрел в свете прожектора человека, укреплявшего что-то на заведенных на берег тросах.

— Ставит противокрысиные щиты, — буднично ответил Соколов.

Алексей с благодарностью посмотрел в глаза старшины, про себя подумав: «Все детали учли моряки, вот что значит уважение на флоте!»

Видимо, не зря адмирал Макаров говорил своим офицерам об умении обращаться с подчиненными: «Когда матросы видят, что начальник себя не жалеет, об их нуждах печется и дело разумеет, то они… за него постоят»[19].

Коркин посмотрел на часы и дал команду помощнику дежурного записать его действия в вахтенный журнал. Документ имел гриф «секретно», и запись в нем имеет право делать только дежурный по кораблю и старшие начальники. Это уже стало юридической нормой. Хотя на кораблях далекого ТОФ таким «мелочам» внимания не уделялось, вахтенные журналы обязательно изучались в случае серьезных происшествий.

Угроза кораблю навалиться бортом на стенку пирса и получить пробоину отступила.

На следующий день к восьми ноль-ноль на борт прибыли все офицеры. Командир после подъема флага вызвал Алексея в командирскую каюту.

— Лейтенант, одобряю твои действия как старшего на корабле. Флотское спасибо, — добавил командир. — Знаю твои проблемы со старпомом. Теперь они будут моими проблемами. Ты спас корабль. Я тебе верю.

Алексей попытался что-то сказать о своем отношении к командиру и наговорил кучу предложений о совершенствовании корабельной службы. Командир, улыбаясь, слушал его. Алексей понял, что он хорошо говорил, но на командира это не произвело никакого впечатления. Однако его позиция по отношению к старпому и предложения по комсомольской работе как инструменту борьбы с дедовщиной командиру понравились.

— Сдавай дежурство и выспись, — сказал командир. — А флотский офицер из тебя выйдет, — добавил он на прощание.

Каюту механика пришлось взламывать старпому лично. Пьяный «мех» лежал в кресле, свесив руки на палубу, с его пальцев капала кровь. Пока он спал, крысы, которые в большом количестве водились на корабле, изгрызли ему ногти на руках.

«Зря я убедил командира отменить поощрение — за пятьдесят пойманных крыс отправлять матроса в отпуск, — подумал старпом. — Так и меня крысы сожрут».

И тут логика старпома «не давать спуска матросу» потерпела первое поражение. Но он еще этого не понял. Его нелюбовь к матросу в скором времени обернется таким же матросским к нему отношением. В итоге личный состав, как бездушно старпом называл матросов, сломает ему командирскую карьеру. Но это будет еще года через три.

В этот же раз судьба наконец-то слегка улыбнулась Алексею. Ему предложили самостоятельную должность — замполита сторожевого корабля. Он входил в состав бригады охраны водного района Приморской флотилии и базировался в поселке Промысловка. Место базирования находилось рядом с Находкой, в ста пятидесяти километрах от Владивостока. А это уже центры цивилизации Приморья, с ними открываются новые возможности для жизни, службы и любви.

Алексей, давая согласие на эту должность, еще не представлял, какие новые испытания ему приготовила судьба. Достаточно сказать, что его сторожевик в самое ближайшее время уходил на четыре месяца во Вьетнам.

Комментарий НА "Владимир Макарычев – Тимофеевка"

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*


*

code