О каких подвигах лучше бы и помолчать …

Подвиги, главным образом, совершаются тогда,
когда накрылась организация,
не сработал существующий порядок,
что-то не учли, чего-то не сделали и …
больше уже ничего не остается,
чтобы спасти положение.
Ф. Илин «Записки старого Филина
или мерфинизмы по-флотски»

Готовились в боевой части к морю хорошо, на совесть, но волны уже который час вовсю лупили в лоб по пусковой, по РБУ, тяжело прокатывались по торпедным аппаратам. Поэтому Крутовский решил подстраховаться, и осторожно проверить, как его матчасть и люди выдерживают этот шторм. Мало ли …
Вдруг что-то грохнуло наверху, рев ветра и волн стал слышнее. На палубе послышался звук быстрых шагов.
— Вот ведь черт! Кто-то все же вылез на палубу! — крикнул Андрей и метнулся по трапу. — Палыч! За мной! — и два прыжка преодолел ступени крутого трапа
— Сейчас поймаю — убью! — многообещающе зарычал Егоркин устремляясь за своим командиром, а про себя молился:«Только бы не смыло обормота, только бы успеть!». Он еще не знал, кто это будет, но очень хорошо представлял, что творится на палубе. Он за себя не переживал — попадая в передряги, он, конечно, боялся — но уже потом, многократно переживая случившееся. В опасности — как в бою, как в драке — лучше довериться инстинктам. Тело само сделает то, что должно! Будешь долго думать — все только хуже обойдется.

Тут корабль накренился на левый борт, Егоркин врезался боком в какой-то прибор, тупая боль прошла молнией через все тело. Он вцепился в поручни трапа и когда, перестав взбираться на очередную волну, «Бесшабашный» тяжело ухнул носом в мокрую холодную вязкую бездну, мичман вымахнул в тамбур. Ветер злорадно выл. Дверь на палубу была приоткрыта. В ее проеме Палыч увидел, как у торпедного аппарата, погрузившись в волну, барахтается матрос, а Крутовский одной рукой держит его за воротник робы, другой сжимает «гусак» пожарного гидранта из последних сил.
Раздумывать было некогда! В тамбуре были сложены страховочные пояса, бросательные концы шкафутовой швартовой команды. За спиной Егоркин скорее почувствовал, чем увидел двух моряков. Распутать бросательный — дело двух секунд, два движения — петля готова и надета на грудь, второй конец брошен матросам — Вяжите быстрей и держите крепче! — бросил он им. Корабль взбирался на гребень волны, вода скатилась к корме, обнажив палубу. Следующая волна станет последней для Крутовского и матроса, кото-рые только начали приподниматься с торпедной палубы.
— И-э-э-х! — подбадривая себя, лихо закричал Егоркин, рванувшись к ним. Подхватив Крутовского, который тоже захватил его за бросательный конец, он рванул на себя и невероятным усилием оторвал от палубы ошалевшего, насквозь мокрого матроса.
«Бесшабашный» стал сваливаться в разинутую пасть взбесившегося моря, в очередной раз разверзнувшейся у него под форштевнем. А вот теперь это было на руку! Только бы в дверь сразу попасть! — зуммерила лишь одна мысль в голове у Палыча. Они огромным комом успели влететь в дверь, тут же подхваченные крепкими руками матросов и каким-то чудом оказавшегося тут Петрюка. За ними захлопнули дверь и завернули запор кремальеры. И тут грохнула волна и зашипела от злости, змеясь по палубе! Крутовскому натурально послышался удаляющийся в море злорадный, жуткий хохот…
Можно было перевести дух … тут Крутовский, наконец, разглядел того, кого до сих пор сжимал мертвой хваткой. Это был тот самый рыжий, конопатый матрос, заступавшийся за «годков» на камбузе.
— Фоксин! Ты! Какого черта потерял на верхней палубе?! — взревел Крутовский.
— Да я тебя сейчас в гальюн, всего как тряпку, выжму, мокрая ты курица! — вторил ему Егоркин, еще не остывший от приключения.
Никто и не думал слушать его какие-то глупые и слабые оправдания. Передав перепуганного рыжего старшине Степану Яшкину и наскоро про-инструктировав того, Егоркин переключился на Крутовского. Рукав его кителя был разорван обо что-то острое, по руке текла кровь, сам он вымок до единой нитки, но в горячке нервного напряжения еще ничего не чувствовал.
— Ф-ф-у, однако — облегченно вздохнул Палыч. — Пусть этот рыжий щенок запомнит этот день, как свой второй день рождения! Да и вы — тоже! — обратился мичман к Андрею.
Спустились в амбулаторию, где доктор уже осматривал рыжего «героя дня», как следует измазав его йодом и зеленкой. Рядом стоял Яшкин, готовый прийти на помощь. Но его самого заметно мутило — и от шторма, и от запаха лекарств.
На снежно-белой переборке маленькой амбулатории — лаковая картина. Между прочим, работы самого Крутовского, и подаренная им же Арсению на день рождения. На этой картине была известная медицинская эмблема, в просторечье известная как: «Тёща ест мороженное». Теща, в собирательном образе, конечно, была замаскирована под породистую изящную кобру, наклонившуюся над чашей. В золотистой чаше-«креманке» виднелись разноцветные шарики пломбира … недурно, остроумно … автор самолюбиво, одобрительно хмыкнул. «А что? А очень даже ничего! Со вкусом все в порядке. Да и где-то оригинально, образно! Академическая техника присутствует, опять же …». Он тайком вздохнул — чего бы они понимали, критики-то? Легко обидеть художника, когда у критика звезд больше!» — припомнив пренебрежение Караева к его работе, заключил Андрей.
— Как он? — поинтересовался Крутовский, кривясь от боли и снимая китель, кивнув в сторону рыжего Фоксина. Матрос, полностью избавленный от одежды, насухо вытертый и укрытый шерстяным одеялом, сидел на лежанке, нахохлившись, как воробей под дождем.
— А, ерунда! — пренебрежительно отмахнулся корабельный врач, через пару дней и царапин не останется. Вот только впечатлений ему надолго хватит!
— Впечатления ему пригодятся на всю его жизнь, а вот пару синяков я бы ему все же добавил! До комплекта! А то ему явно чего-то не хватает! — задумчиво-сожалеюще протянул Егоркин. Рыжий испуганно сжался.
— Бросьте, Александр Павлович! — доктор попытался грудью прикрыть матроса.
— Да успокойся ты, доктор! — устало заметил Крутовский, потихоньку приходя в себя. — Уж если Палыч не пришиб его на палубе или в тамбуре — значит, больше не тронет!
— На этот раз! — согласился Егоркин, тоже освобождаясь от мокрой одежды, готовясь к осмотру. — Я его просто спросить хочу: — этот балбес понял-то, что его сейчас с того света достали?
— Ему нечем понять, всю его думалку волной о палубу обстукало! — поставил диагноз Петрюк, заговорщицки подмигивая Палычу.
— А что Крутовский? — прицепился тот к доктору.
В этот самый момент Андрей зашипел, как разорванный шланг высокого давления — доктор обработал йодом края раны, из которой сочилась темная, тягучая кровь. — Ты бы, Эскулап хренов … твою дивизию…через пень-коромысло … хоть бы предупредил, как в рану йодом лезешь, а то я чуть не … в штаны! — выругался Крутовский, у которого выступили слезы — так здо-рово щипало!
— Синячина будет здоровенная! И шкура пострадала, шовчик маленький наложу — пропустил он мимо ушей некомпетентную реплику Андрея. — Пока вроде ничего больше! Как до базы доберемся — то рентген.
— Садист-самоучка!
— Ну, это уж нет! Семь лет в очереди за дипломом стоял! — обиделся Венце-нов, готовясь шить ему рану, и возившийся с инструментами и баночками.
— Да, кстати, и вам тоже рентген не помешает! — Это уже — к Егоркину. — А вон, справа на нижних ребрах, тоже здо-о-ровый синяк нарастает! — вместо ответа вынес приговор нахмуренный доктор, никак не отреагировавший на матообразную критику Палыча, которому он промял ребра своими твердыми пальцами.
Лицо Яшкина по цвету стало уже бледно-зеленым.
— Вона как! Яшкин кровь начальника увидел — и ушел … держи его Паша, сейчас в обморок хлопнется! Башку-то разобьет!
— Док, нашатырь давай! — сказал минер, но тут бедного Яшкина вывели из амбулатории и потащили куда-то в лазарет.
Арсений сделал обезболивающий укол Крутовскому, ловко и уверенно наложил швы на рану, затянул повязку. — Порядок! Можешь рвать свою шкуру дальше!
— Ты где так насобачился раны шить? — с уважением спросил Андрей.
— Да было дело! На выпускном курсе в отпуске был, а у южных соседей тогда шел такой мордобой … Вот я туда и рванул! Врачебный долг и опыт! Целый месяц по шесть-восемь часов у стола стоял! От их президента у меня есть «спасибо« в рамочке! Так что твоя рана — для меня семечки! — похвастался доктор.
Тут он оценивающе оглядел Палыча.
— Да ну, доктор, обойдусь — бросьте — как на собаке заживет! — хвастливо сказал Егоркин, но тут же кашлянул. Отхаркивая противную холодную воду и болезненно скривился — боль опять пронзила ребра.
— Так! — заметил доктор, — либо ребра, либо хрящи, все же пострадали! — придем в базу, так — сразу в госпиталь! — не терпящим никаких возражений тоном заявил старший лейтенант.
— Палыч, не бунтуй! Доктор сказал в морг, значит — в морг! — встрял Петрюк.
— Типун вам на язык, Павел Анатольевич! Еще раз при больном такое услышу, так сразу наверну, чем ни попадя! — пообещал Венценов.
— Это кто — больной? Егоркин? Да ему сейчас стакан залудить — и он без элеватора, вручную, свою РБУ-шку перезарядит! — похвастался своим другом кок-инструктор.
— Стакан-то? Не многовато будет? — усомнился Венценов.
— Ну, доктор, вы-то у нас — новичок, простительно, так я вам вот что скажу — а Петрюк глупости или чего там лишнего не скажет! Возьмем обычный чайный, или там граненый стакан. Сколько шила, водки или коньяка в него ни вливай — он остается трезвый — как то же самое стекло! Правильно? Ага! Вот так же — и наш уважаемый старший мичман Егоркин — он сам, как тот стакан! Вот как! — вывел Павел Анатольевич мудреное логическое доказательство.
Доктор с сомнением, явно недоверчиво, покачал головой. Слыхал он такие байки, видал он такие еще «луженые глотки», но …
— Это сомнительная похвала! — заметил Андрей Крутовский. — Сейчас придем в базу, а Арсений Сергеевич Авиценов отправит нашего Палыча в психиатричку в наркологическое отделение…
— Вы мне льстите, сэр, всего лишь — Венценов!
— Да? Что вы говорите!? А, знаете ли, очень похоже! — дурачился минер, которого продолжал терзать внимательный доктор. (Все-таки Андрея хорошо побило!). Лучше смеяться, чем материться, считал Крутовский. «Однако, мат помогает все же лучше» — уверенно подумал Егоркин. У всех уже был собственный опыт ранений и травм.
— Спасибо! Не пропали даром труды моих преподавателей! Оценили! — отвечал доктор в тон Андрею.
В этот момент корабль опять повалился на борт, со стола в амбулатории полетели какие-то банки и склянки, ручки и железяки, что-то разбилось …
— Да, джентльмены рязанские, про шторм-то забыли за реверансами! — подколол офицеров Петрюк.
— Докладывать-то будем? — спросил старший лейтенант Венценов.
— Про что? Ах, про это? Давай потом! Штормяга какая, море раздухарилось не на шутку, командиру не до того… И Тихов на ходовом уши растопырил, а он долго не думает… Тогда тебе тоже перепадет — так, на всякий случай! Да, ну а что, собственно, произошло-то? Пять синяков и тройка ссадин? Замнем! — про рваную рану на собственной руке минер скромно умол-чал.
Доктор проявил свойственную мягкость характера и … согласился. Героическим, и даже — просто неординарным поступком, Крутовский свой «полет» за Фоксиным не считал, подумаешь! И теперь, совершенно искренне, хотел, чтобы об этом приключении узнали попозже. Нет, конечно, «заложат»-то обязательно, но вот бы попозже?
Тем временем мичмана ушли в каюту к Петрюку — сушиться, переоде-ваться и … глушить злобное урчание желудка у Егоркина. Петрюк притащил ему полбачка плова, в который щедро, большими кусками, была вложена коком, настоящим узбеком из самого … Питера (вот так вот, дожили!), хорошая, жирная говядина со специями. Палыч сам принес еще миску соленых помидоров и хлеба. Звали с собой и Крутовского, но от запаха жирной пищи его стало немного подташнивать. Не то, чтобы очень … но сейчас он предпочел бы мясу черный хлеб и соленые огурцы, которых в бочке за время шторма изрядно поубавилось… Так же как и желающих плотно пообедать или поужинать — и среди офицеров, и среди команды. Обычный аппетит у него унес куда-то затянувшийся шторм… Андрей двинулся на ходовой — было время подменять Журкова.

Командир сквозь пелену и мрак клочьев водяной взвеси, пытался разгля-деть что-то, ведомое лишь ему одному! Вдруг он обнаружил траулер, шедший прямо на скалистый берег, о который разбивались крутые волны.
— Так-так-так — протянул он, не отрываясь от окуляров визира. — Куда его хрен несет, интересно? Вахтенный офицер! Вызывать светом, докричаться по «Рейду». Дайте красные ракеты в его сторону!
— Н-н-да, и радостно примет героев на камни … родимая наша земля …- сквозь зубы Караев тянул что-то из своего репертуара: — Прям на камни — вдрызги киль, — И кораблик весь в утиль!
— Хэ, — сказал Тихов, — тебе поэтические лавры покоя не дают! — и осуждающе покрутил он головой.
— Нет, не люблю лавровый лист даже в супе, а не то, чтобы на голове!
— Товарищ командир, рыбак на связи! — доложил вахтенный офицер Журков.
Тихов тут же отобрал у него микрофон и заорал, как обычно, драматизируя ситуацию. Но там видно, уж «проснулись» и здорово вздрогнули.
— От «рыбака» до береговой черты — меньше полутора миль, а там еще и отмели и камни! — доложил штурман командиру.
— Во дают, орлы! — удивился тот. И вспомнил, что тут, по берегу, уже довольно памятников в виде ржавых остовов таких «орлов»!

«Рыбак» стал отворачивать, раскачиваясь на волне, и ложась на обратный курс, отчаянно борясь с ветром. Понемногу он упрямо удалялся от берега, где бился бешеный прибой. Опасность, похоже, миновала.
Капитан «рыбака» связался с «Бесшабашным» и стал требовать адреса и телефоны, грозясь поить офицеров до полного отвала всю жизнь.
— Твоего «спасибо» мне вполне хватит! — устало ответил Караев. Но капитан не отставал — и вот тут Тихов послал беднягу со всеми его благими намерениями … по старой трассе.
Крутовскому даже стало как-то жаль капитана, не вовремя подвернув-шегося под дурное настроение со своей искренней благодарностью. «Человек от чистого сердца …» — укоризненно думал минер. А Тихов, вдруг повернулся к нему и … неожиданно сказал: — А я микрофон отключил, перед тем как материться! Вот еще! Ни к чему ему знать про мое хреновое настроение!
Тут Андрей зябко поежился: «Неужели начальник штаба дивизии мои мысли читает? Ох, тогда … Да ну, на фиг, мистика!»
Тихов опять посмотрел на него и понимающе улыбнулся. Андрей незаметно смылся на другое крыло мостика и прильнул к иллюминатору, пытаясь что-то разглядеть в обильных потоках воды на стекле.

Ф. Илин (В.Белько).