Белько Виктор Юрьевич — Сэм и «Смерть империализму»

По всему было видно — лето уже поворачивало к завершению. Ночи стали чуть короче и темнее, холоднее, звезды и Луна все чаще прятались в густые, темные облака. Когда выдавались свободные вечера, население домиков гарнизона устремлялось в лесистые сопки и собирало обильный урожай грибов и ягод. Опять же, заслуженный отпуск становился все ближе. А отпуск, братцы, это  пятое, и  всегда лучшее, время года!

Все эти мысли медленно и вполне мирно роились в голове Семена  Волынского, более известного среди минерского люда как просто Сэм. Вроде бы все шло как обычно, и он не предвидел в обозримом будущем никаких подвигов и приключений. Даже как-то немного расслабился от благодушия. А зря!

В это самое время на стареньком плавпричале вовсю шла боевая работа.  С востока и запада пирса стояли подкопченные пороховым дымом. побитые обозлившимся морем МПК, которые  еще нынешней ночью отрабатывали задачи по учению. А сейчас они принимали РГБ в свои опустевшие бомбовые погреба. Эти бомбы матросы экипажей тут же освобождали от дощатых укупорок и засовывали в жадные зевы элеваторов под установками РБУ.

Автокран разгружал длиннющие «КрАзы», освобождая их кузова от густо смазанных  стальных чушек, в которых дремала до поры до времени «гроза подводников».

Очередной торпедовоз, отчаянно рыча стареньким ревматическим дизелем пытался въехать на аппарель плавпричала. За рулем был Крошкин, лихой водила из молодого пополнения. Ему кто-то сказал, что он шофер и умеет водить машину. Сам «КрАз» не без оснований думал иначе. А весил этот великий воин примерно сорок килограмм. В мокром зимнем обмундировании и замоченных валенках.

«Опыта – никакого, но вот гонора!!!» — только и успел подумать Сэм, сдававший РГБ со своих хранилищ корабельным минерам на причале. Минеры и их старшины прилежно переписывали в свои блокноты номера серий на корпусах «чушек» и сверяли их с накладными. Вдруг он  каким-то шестым чувством отметил, что надвигается какая-то  неминучая гадость.

«Сглазил, едрена вошь! Мысль материальна! Сколько раз уж было говорил себе!!!» — молнией промелькнуло в голове офицера и он заорал: — Берегись!

У него сжалось сердце в предчувствии грозных событий. И было, от чего! Крошкин не смог выкрутить вовремя тяжелое колесо руля, видно гидроусилитель не работал.

Длинный, несуразный торпедовоз, перекосило на аппарели, одна ребристая  стальная дорожка встала дыбом, машина заскользила вниз, набирая скорость. Пшикали  воздухом тормоза, но, как видно, не срабатывали и машина летела вниз, повинуясь всем положенным законам физики.

Сэм со сжавшимся сердцем заметил перекошенное от испуга лицо матроса-водителя. Офицер до боли, до белизны пальцев, сжал кулаки. Он уже ничем не мог помочь шоферу.

Матросы, офицеры, все, кто оказался на причале, прыснули от зеленого чудовища, кто куда.

Многотонный длинномер вместе с грузом бомб смял стойки ограждения и перемахнул через причал с шумом и ревом двигателя плюхнулся в серые волны и камнем ушел ко дну вместе с матросом.

Плю-ю-х! Этот звук отразился от гранитных крутых боков сторожевых сопок и зловеще прошумел над заливом. Затем протяжное злое шипение жадно сомкнувшейся над машиной тяжелой воды. Брызги взлетели метров на пять и окатили всех, кто стоял на причале с открытым ртом. Наступила гробовая тишина.

Все разом бросились к месту падения, над которым расходились круги. А из глубин подымались большие пузыри воздуха, всплывал какой-то хлам, тряпки и коробки − как будто маскировочный снаряд с подводной лодки подорвали.

Сэм сбросил китель, чертыхаясь, на всю округу, на ходу освобождался от ботинок, которые не хотели сниматься с ног. Нет, он вполне понимал, что ему не донырнуть до машины, уже уютно устроившейся на грунте на глубине почти двадцать метров, но … а вдруг?

И тут среди лопающихся на поверхности пузырей появилась голова перепуганного насмерть белобрысого матросика. Он отгребал от себя плавающий вокруг него мусор, отплевывался от холодной, соленой воды, вытягивал голову над накатывающей волной. Недотепа вдруг увидел свой берет, сиротливо плавающий рядом. Ловко поймал его и нахлобучил на мокрую голову.

—   Куда плыть-то? — заорал он с перепугу.

—   Живой! — кто-то радостно выкрикнул.

Тут же ему с бака МПК бросили большой пробковый круг с крепким линем. Крошкин судорожно вцепился в него, а за капроновый линь с другой сторны  ухватилось минимум с десяток человек на борту корабля.

—              Р-раз, два, три! — командовал здоровенный  старпом, сам вцепившейся  в конец. Сквозь тонкую ткань кремовой рубашки можно было видеть игру тренированных мышц.

По счету «три» матрос практически влетел на причал, выдернутый из воды моряками.

— Жив? Цел? Где болит? — засыпали его вопросами, бесцеремонно тормоша «утопленника». К нему уже спешил фельдшер-мичман с одного из кораблей с сумкой первой помощи через плечо.

В сердцах Сэм отвесил ему подзатыльник. Это от облегчения, за бойца он искренне переживал. Незадачливый водитель закашлялся, плюясь водой во все стороны.

А несчастный «КрАз»-самоубийца «загорал» себе на холодном дне, едва просматриваясь черной тенью сквозь темно-зеленую толщу воды да удивленно булькал всплывающими светло-зелеными воздушными пузырями.

Всполошенный известием об аварии,  на раздолбаном бездорожьем, замученном временем и сумасшедшими водителями и неизвестно как сохранившемся музейном «ГАЗ-69» без тента приехал президент и диктатор Ефимовки Александр Днепров, в миру — капитан 2 ранга,  командир базы и начальник гарнизона. За рулем его «кабриолета» восседал зампотех базы майор Аргуненко. Этот «газик» носил легендарное имя «Антилопа Гну» и также. Как прототип был собран из самых невероятных деталей.

Вот тут оно и началось!

Днепров  минут десять разносил всех присутствующих и даже отсутствующих по всем сторонам света. Рикошеты и осколки взрывов долетали даже до ни в чем не повинных моряков с кораблей.

Крошкин стоял перед ним, прикрытый драным синим форменным одеялом и трясся всеми своими сорока килограммами, вполне оправдывая свою фамилию.

— Крошкин! О, позор своих учителей и стыдная болячка твоих несчастных родителей! Кто тебе сказал, что ты водитель? Дай, я плюну ему в глаза! Что ты пищишь в свое оправдание, прямо как мышь в заднице у слона? Я тебя и так боюсь!

Какой слепоглухонемой гаишник дал тебе права? Скажи — я откушу ему голову! Что рассказать твоим спящим под шапками командирам — я и так знаю! И расскажу, да такие ужасы впереди им обеспечу — любой режиссер ужастиков позавидует, да! Какой баран отпустил тебя со склада без старшего? Дайте его мне, я его поцелую! А иначе мы бы могли иметь хладный труп мичмана, упокоенный в этом убоищном саркофаге! Скажи мне, родной, у вас там в Вятке что, сто лет неурожай? Почему ты худой, как скелет в биологическом кабинете? Аргуненко! Мать вашу и доктора с замполитом во весь перечень первооткрывателей мира! В какой такой черный треугольник вы засунули свои глаза, дети природы, а?  Его же унесет первым зимним штормом в теплые страны! Передать в продслужбу — давать этому вяленому Самсону двойную порцию прямо с сегодняшнего ужина, пока не поправится как следует по нормам и не станет толстым и ленивым, как положено береговому матросу! Иначе они у меня все, вместе с доктором, будут за него баранку крутить, растакую их развеселую маман через громовые раскаты в заблудшие души …

Вообще-то он говорил чуть-чуть не так, но обороты речи вызывали оторопь и восхищение знатоков.

−  Будь проклят тот день, когда свои приказом я соединил тебя и этот несчастный драндулет! — завершил он свою тронную речь среди замерших в почтительной тишине подчиненных и моряков с кораблей.

Тогда он замолчал, соображая, что делать дальше.

Требовалось, во-первых, найти виноватого, (по военной традиции. матрос для этого был мелковат, и в расчет не шел), во — вторых — надо было как-то решить вопрос  с извлечением «утопленника» и его груза. Дело было не простое — глубина была в этом месте метров 18-20. Как минимум! Благо еще, что здесь чудом оказался мощный плавкран. А иначе проблема бы разрослась до величины горы!

Естественно, виноватым назначили зампотеха майора Аргуненко. Все-таки боец был его непосредственный подчиненный. То есть — боец был, а вот зампотеха на погрузке не было! Непорядок? Конечно! Этого для командира было вполне достаточно!

Однако, извлечь машину на свет Божий зампотеху тоже было не по средствам. Как ни верти, но не было в отдаленном гарнизоне таких технических и специальных средств! Вот не предусмотрены были местным штатом такие подвиги и приключения с личным составом!

Скрипя зубами от злости, мастерски ругаясь на чем свет стоит, командир сам взялся за телефоны. Он мысленно прикинул неприкосновенные запасы топлива и заначку спирта и пришел к выводу, что их вполне хватит на оплату труда водолазов и автокранов, если придется идти неофициальным путем.  Тем более, что материальную поддержку обещал и командир резервного топливного склада капитан 1 ранга Беловодов. Этот склад, размещенный в Ефимовке, разбросал по долине реки десятки своих цистерн и хранилищ на замаскированных когда-то давно площадках. И вы удивитесь, но в них еще что-то было, даже по тому скудному времени. Они были залиты по самую горловину топливом. Вы будете смеяться, но оно даже не было разбавлено! Его образцы постоянно отправлялись на экспертизу, точнов установленные сроки! Не может быть? Может! Так когда-то нас учили! Так сказать, на всякий случай…

Впрочем, свидетелей всего происшедшего позорного безобразия было слишком много. Шила-то в мешке не утаишь — все, блин, протечет прямо в высокопоставленные начальственные уши. Вопрос времени и техники! Вы что, не слышали, что вся гадость непонятным образом, вопреки всякой физике, течет снизу вверх?

− Говорят, дятлы живут не долго, потому что стучат! − задумчивый командир вслух выдал свои сомнения: − Но, всё-таки, дольше, чем хотелось бы!

Поэтому, при здравом размышлении, Днепров произвел положенные доклады во все соответствующие инстанции.

Выволочка была неминуема, но… А куда было деваться!? Когда всерьез подозреваешь, что тебя слегка «заложат» — точно станешь кристально честным! Был у Днепрова кое-какой болезненный опыт, и повторять его как-то вообще не хотелось … Обошлось «малой кровью», но со строгим указанием восстановить «зеленое чудовище» своими силами и в кратчайший срок.

На следующий день прибыл катер с водолазами и с необходимым оборудованием, притащился еще один автокран. Как ни странно, но с подъемом  машины справились быстро, хуже стало с поиском, строплением и подъемом бомб, щедро разбросанных по дну,  словно бы взмахом руки гигантского сеятеля. Кроме того, укупорки на многих бомбах оказались разбитыми, что усложняло подъемные работы. Тем не менее, дело двигалось.

Но всякая работа имеет не только свое начало, но и свой конец. Глаза боятся, а руки — делают! Мало-помалу все привели в порядок, все вернули на свои места.

Вокруг этого жалкого экспоната русского раздолбайства ходил зампотех Аргуненко в грязном рабочем комбинезоне с блокнотом в руках. Он внимательно осматривал его, делая пометки карандашом в замызганном «кондуите», ворчал и ругался.

Вся его «банда» стояла в строю в терпеливом ожидании. Крошкин выстаивал отдельно, лицом к строю, покаянно понурив голову и ожидая своей участи. Ему уже начальник объявил «фибинь» на вьетнамский манер, подвергнув его всеобщему позору и порицанию от каждого члена автомеханического коллектива.

− Кто тебе сказал, что ты шофер? Плюнь ему в морду! Скажи мне, какой такой гигант мысли  посадил тебя за руль этого недовымершего диплодока? Где были его глаза?

− Вы, товарищ майор!

− Я!? Тьфу, черт, точно − я! А мне казалось, что мичман Тунгусов! И у гениев бывают ошибки − снисходительно к самому себе заключил зампотех.

− В мире, оказывается, совершенно нет вечных двигателей! Так почему же Бог создал столько вечных тормозов?  И почему большинство из них досталось именно мне? Во, блин, теорема Ферма! А сейчас мы с вами поступим вот так …

И тут началось — по команде майора, вооружившись ключами и прочим инструментом,  все разом накинулись на «Краз» и вскоре от него остались рожки да ножки. Все что можно было открутить, было откручено и перетащено под крышу гаража. Все что можно было открутить, было откручено и перетащено под крышу гаража, заброшено в корыта с керосином.

Грузовик являл собою жалкое, и одновременно, страшное зрелище, прямо какой-то звероящер, хлопая на ветру капотом, щерясь железом и проводами там, где у нормальных машин стояли двигатели и блестели всякие железяки навесного оборудования, кокетливо поблескивали декоративные решетки радиатора.

Бойцы, которых нельзя было оставлять без присмотра, если у них была кисть и краска, проникнувшись мрачными ощущениями тут же намалевали на высоком борту корявыми буквами суровую надпись: «Смерть империализму» Белым по зеленому! Совершенно безапелляционно!

На заре XX века, когда в русской армии стали появляться первые бронеавтомобили, их экипажи стали присваивать им имена собственные — был «Гайдук», «Пластун», «Муромец», «Пересвет». А потом, во время гражданской войны знаменитый броневик, с башни которого выступал Ленин, получил название «Враг капитала», у дроздовцев был «Освободитель». Так что имечко на борту «зеленого чудовища» было вполне в духе традиций.

Впрочем, Сэму было наплевать на их возню — своих дел хватало. А «утопленник» все стоял как раз напротив окон его кабинета, безнадежно ежась под ветром и дождем, поскрипывая болтающимся капотом. Он явно навевал тоску и сбивал тонус Волынскому, который глушил по-черному кофе, который ужасно походил на коричневую пудру. Офицеры звали его «Звездная пыль на сапогах» и пили его потому, что другого просто не было… И это тоже не способствовало проявлением жизнерадостного характера. Сэм мысленно взял себя за волосы и засунул в шкаф с доброй сотней папок учета и хранения  мин, бомб, взрывчатки и прочей взрывоопасной хрени, которая дожидалась своей очереди.

Понемногу отремонтированные, промытые, очищенные и просушенные железяки, обильно смазанные всякими техническими маслами, стали обратно таскать из гаража и ставить на место. Крошкин, чувствуя вину, изо всех своих хилых сил старался принимать самое деятельное участие в деле восстановления своей техники. Его оплошность простили — бывает!

Появился из недр мастерской и встал на место дизель. С него смыли килограмм пятьдесят окаменевшей глино-масляной грязи.

Тогда Крошкин вообще стал дневать и ночевать на машине и под ней, устанавливая, очищая и регулируя детали в силу своих возможностей и знаний, искупая свою великую вину. Купание ему прошло почти даром — даже насморка не подхватил, отделался парой синяков и ссадин, полученных при ударе машины об ограждение и о воду.

Так что трудился он по-стахановски, благо, что ночи были еще короткие, а день достаточно длинным.  И день за днем  «Смерть империализму» начала оживать. Кстати, все в Ефимовке эту несчастную машину только так и называли.

Промыли и присобачили на место радиатор, маслофильтр и все прочее. Даже движок стал запускаться, и, прочихавшись, уверенно рычал, воняя отработанной соляркой и оглушая все в радиусе километра. Крошкин радовался …

Рано, между прочим, радовался, да! Задачи возникали откуда не возьмись и  настойчиво требовали немедленного разрешения. В ту пору гарнизоны. Войсковые части вели непрестанную «борьбу за живучесть», за собственное выживание себя и своих подчиненных в условиях всеобъемлющего дефицита.

Вот и сегодня раздался требовательный звонок с пограничной заставы. Это жизнерадостно звонил их собственный «зам по тылу» Сергей Хапужников , нагулявшийся в Мурманске и направляющейся обратно в «родные пенаты» и требовал прислать хоть какой-то транспорт и забрать его, вернув в первобытное состояние. Он соскучился по службе, и кушать тоже очень хотелось…. У него оставался еще значительный кусок отпуска,  мешало лишь одно «но». Это самое «но» навязчиво преследовало по службе и не давало нормально двигаться по службе.

Насидевшись в гарнизоне, и вдруг вырвавшись «на волю», Хапужников начинал ощущать, что деньги  просто жгут ему руки и карманы. Он любил погулять, хорошо поесть и выпить. Но пить ему было нельзя, ибо выпив. Сергей становился щедрым и доверчивым. Как правило, его быстро обирали новые «друзья» — собутыльники. Сколько раз он клялся всем святым. Но … Вот зарекалась свинья не ходить на огород! Да, слаб человек!

«Наверняка с ним приключилась неприятная история. Причем, списанная под кальку с предыдущих!» — мрачно предрекал Волынский. Можно было бы поспорить  на бутылку, да не с кем — все  местные офицеры и мичманы думали бы так же! «Вот если не так − съем свою кожаную шапку. Впрочем, если Серега скажет, что не так − всё равно не поверю, если даже меня будут бить!» — злился  Сэм. Да жаль его было — все-таки свой, опять же — на одного офицера больше станет, дежурства и обеспечения станут реже. На безлюдье и тыловик — человек!

Теперь ехал Серега Хапужников поближе к своим складам и камбузу — с голоду тут не дадут помереть, и всегда найдется добрая душа, которая иногда угостит «шилом» или даже водкой. Такие случаи у него бывали –с!

От заставы до Ефимовки, (так, для справки, между прочим), было тринадцать километров избитой, разъезженной  грунтовой дороги между скал и зарослей деревьев и кустарника. Все попытки довести ее состояние до ума  и порядка силами автодорожного батальона флотилии особыми успехами не отличались. Все сводилось к перемещению бугров и ям по полотну с места на место. Причем, эти работы проводились весной, а к концу лета бугры, ямы и кочки дружно собирались там, где на карте была обозначена дорога. Кочек на и ям на карте не было и высокое командование было вполне довольно. Это самое высокое командование заезжало сюда в исключительных случаях. И тогда доставалось всем, но чаще не тем, кому бы надо…

Вот поэтому все штатные автоединицы части больше ремонтировались, чем ездили.  А если и ездили, то чихали и кашляли своими двигателями, изрыгая черный дым и стреляя глушителями, плевались полупрогоревшим топливом, как клиенты тубдиспансера. Водители из числа срочников тоже никак не добавляли срока жизни своим машинам. И, если честно, эти автомашины представляли собой избитую и изношенную инвалидную команду. И каждый из них был поражен разными хроническими болезнями.

Сегодня Волынский, помимо всех несчастий, еще был и дежурным по части. Именно поэтому  ему позвонил рассерженный командир и приказал ему провести операцию «Возвращение блудного сына» и доставить в Ефимовку  своего заместителя.

На стенания Сэма насчет того, что весь автопарк сегодня в полном хламе, и гарнизон полностью обездвижен, командир просто бросил трубку. Он не мог ему простить «геройского» поведения на недавних подрывных работах, стоившего Президенту целого клока седых волос.

− Ну вот, − сказал Волынский, − поздняя птичка еще глазки протирает, а ранней − уже и клювик начистили!

Нет, командиром-то быть легко — надо только выучить три слова и произносить во всех сложных ситуациях. Слова эти в общедоступном виде звучали примерно так: «А не волнует!». Сэм это давно усвоил, еще на корабле!

Командиров себе мы не выбираем, их дает нам Бог! И , очевидно, за грехи наши тяжкие!

Сняв фуражку, он  чесал свой затылок. Мыслей было много, но не видно было ни одного «света в конце тоннеля». Поэтому, он пытался их расшевелить, привычно массируя череп.

Даже его собственный «Одноглазый Боливар», его любимый мотоцикл «Урал» с коляской лежал в сарае, аккуратно разобранный на винтики, ожидая свободного времени хозяина, когда тот возьмется доводить до ума профилактику к зиме.

Вдруг его взгляд остановился  на  надписи «Смерть империализму!»  А что? Чем не выход? Осторожный Сэм задумался, а потом отчаянно махнул рукой: — А где наша ни пропадала?

Вызвал Крошкина, попрятал бумаги по ящикам и сейфам и  вышел к машине.  Офицер сказал строгим голосом с металлическими нотками приказа:

− Я поехал на обкатку на твоем танке, командир приказал!

− Так это, товарищ капитан-лейтенант, на нем даже аккумулятора нет. И вообще его лучше сразу поджечь, пока он вас не угробил! Нельзя еще! Опасно!

Сэм отрицательно помотал головой: — Война есть война, приказ есть приказ! Вот такая, брат Крошкин у нас интересная жизнь!

— А разрешите с вами?

− Сам говоришь − дело опасное, офицер может иной раз собой рисковать − хотя и он тоже государственная собственность. В случае чего — спрашивать будет не с кого. Во внеслужебное время он почти волен над собой! А дело представят так, что время всегда будет неслужебное. Это — как правило! А вот бойцом рисковать − дело совсем не оправданное. Тебя мамка ждет! Поэтому, офицер просто обязан сдать тебя маме твоей обратно живым и здоровым, по возможности в полной комплектации, как бы ты не старался себя покалечить и угробить за свой срок службы!

Еще успеешь нарисковаться! Тебе звание автоподводника еще не присвоили? Ну что же ты! Давно бы заявление бы написал – дали бы! — хмыкнул Волынский.

Вдвоем они кое-как завели двигатель, втихаря стащив аккумулятор от продовольственного «КамАза», заскучавшего после последней пробежки ввиду обострения болезней топливной аппаратуры. Волынский, мысленно помолясь, двинул «чудовище» с места.

Жалобно заскрипев своими ревматическими рессорами, амортизаторами, креплениями бедный, несчастный автомобиль, стал подминать под себя первые метры долгой дороги.  Впрочем, вот ЭТО, по чему ехала эта страхолюдина, назвать дорогой можно лишь с очень большим авансом!

Машина одним колесом норовила провалиться в яму, тогда другое колесо пыталось влезть на здоровенную кочку. При всем при этом «парадный ход»  был не более  двадцати километров в час. Спидометр, конечно, не работал, но  березы и рябины, не спеша шагавшие мимо окна машины, оптимизма насчет скорости в мрачную душу Сэма не вселяли. Гидроусилитель срабатывал через раз.

Но на горке эта самая «Смерть» приободрилась, побежала вниз. Да так, что Семен стал отчаянно притормаживать. Чудовище недовольно шипело пневматикой тормозов и показывало свой норов.

Впереди был мост, построенный еще инженерным батальоном горно-егерского корпуса сгинувшего вермахта. Совсем недавно, всего-то лет пятьдесят назад. Правда, настил и перила на нем все-таки иногда меняли и в более позднее время.

А сейчас мост представлял из себя просто две широкие стальные балки, на которых просто лежали деревянные плахи, кое –как закрепленные народными умельцами.

Мост –ветеран оказался в центре поля военной игры удальцов-пограничников, учившихся настоящему делу военным образом.

И лихие воины его ловко подпалили с вертолета. Вертушка-«восьмерка», изображая из себя вертолет огневой поддержки, врезала по нему залпом НУРСов из подвески. И, представьте себе, попали! С первого раза! Да только попасть они должны были по островку, метров на пятьдесят выше по течению речки Ефимовки!

Человеческий фактор сработал! Даже три человеческих фактора: один поставил задачи, да не проверил, насколько её уяснили подчиненные, второй забыл сказать, что стрельбы будут по реперу, а третий постеснялся спросить, что такое «репер» …

Вот если бы надо было бы на оценку — штурман бы, скорее всего, промазал. А ежели просто так — как в пивную бутылку навскидку! Даже не накрытие, а самое прямое попадание! И кучность —  прямо как из технического формуляра — красота!

Нет, их командование извинялось — конечно! И клятвенно обещало мост починить за три дня! И ни хрена не сделало до сих пор – тоже конечно!

Добавив газу, Волынский прицелился, вцепился в «баранку» и влетел на балки бывшего моста.

«Смерть империализму!»  взвыла дизелем и окуталась  густым сиреневым дымом с перепугу. Вот не хотелось ей снова лежать на дне, в синей прохладной мгле!

Уж лучше, млын, на грешной земле мучаться, перебираясь с кочки на кочку по этой такой-распроэтакой дороге!

Грузовик проскочил мост и въехал на берег, заскрежетав падагрической коробкой передач. Семен открыл глаза, с искренним изумлением отметил, что мост он перескочил, крепко зажмурившись, как только громадина понеслась с горки на эти самые балки, между которыми хищно щерился широкий и глубокий проем, и издевательски бросалась белой пеной быстрая, черная река.

«Так, первый этап — зачет!» — похвалил мысленно Сэм сам себя. И тут начался второй. Как раз здесь недавно пробежалась батарея самоходок — припомнил Волынский, и напрочь добила дорогу. Союзники из сухопутных войск отрабатывали задачу стрельбы батареей по морским целям с позиций на Рыбачьем. Что сделали с дорожным покрытием шесть тяжелых орудий вместе со своими КШМ — описанию не поддавалось!

«Ничего себе, долбаный «букетик»! — ругался Семен. У нас-то артиллерия — ну, чистая клумба, млын! «Василек», «Акация», «Гвоздика», «Фиалка», «Гиацинт» … Юмористы, маман иху во все их стрельбовые приборы и таблицы!!

Подпрыгивая на жестких скрипучих рессорах по крутым кочкам, срываясь в ямы и протоки ручьев, «чудовище» несколько раз мстительно стукнуло Сэма головой о потолок кабины, и грудью и ребрами — о рулевое колесо. Больно, однако!

—  Ну, сволочь, если еще раз — я тебя на обратной дороге прямо с моста в Ефимовку, поставлю на заданную глубину твоей тупой, беззубой мордой вниз! Ты у меня довыеживаешься!

«Смерть империализму!» поверила офицеру и как-то присмирела. Грунт под колесами стал более твердым, справа высились высокие  мрачные скалы, к которым надо было прижиматься, ибо слева были глубокие, прожорливые обрывы.

Наконец, победно рыкнув,  чудище вылетело на асфальт и аж запело от удовольствия. Еще бы! Этому чудищу ой, как редко приходилось ездить по ровной, ухоженной дороге! Даже давно, даже в годы его туманной юности не случалось такого счастья!

Здания казармы и других строений тыловой заставы, проволочные заграждения, наблюдательная вышка на сопке уже хорошо просматривались и Сэм прибавил ходу, лихо затормозив у КПП с вооруженными солдатами в пограничных камуфляжах.

Сергей явно скучал, ожидая транспорт до Ефимовки. Последняя бутылка пива была допита и отнесена в мусорный ящик — погранцы ребята культурные и аккуратные и рагильдяйства и свинства не допускали.

Соскочив с высокой ступени машины,  Сэм не заметил, что пистолет выскочил из кобуры и повис на длинной шлейке. Он приветственно махнул знакомым пограничникам, выглядывая Хапужникова.

В этот самый момент к аккуратному КПП подъехал шикарный, блистающий никелем и хромом элегантный, как детская игрушка, норвежский автобус с туристами.

Волынский отметил про себя, что его водитель, рассмотрев эмблему с черепом и костями, а также девиз «Смерть империализму!» намалеванную на зеленом облезлом борту страшного грузовика, судорожно сглотнул слюну.

«Ага!» — догадался Семен — «Наверное русский язык знает!»

Испуганные туристы облепили окна, дивясь на диковинку. Чудище же нагло щерилось радиаторной решеткой и издевательски подмигивало  пустыми глазницами фар.

В головах туристов враз всплыли газетные утки времен «холодной войны» о кровожадности и коварстве русских. Вроде бы все тут изменилось —  «Glasnost», «демократия», Ельцин, водка. Безоглядная гонка разоружения русских даже поражала здравый смысл, но, поди ж ты …

У некоторых туристов противно заныло под ложечкой — черт понес их в это путешествие, лучше в какие-то Карловы вары, сосать воду через трубочку или пиво в барах. А тут … Сейчас начнут арестовывать и повезут в лагеря ГУЛАГа прямо в их автобусе …

Тут русский офицер ловко подбросил пистолет, вверх, поймал его  рукой, не глядя.

«Ну все! Началось!» — обреченно подумал водитель, мысленно прощаясь с родными или даже с самой жизнью.

С другой стороны подходили молодые солдаты в камуфляже, весело переговариваясь между собой.

«Капут!» — смирился водитель.

Но офицер лихим ковбойским жестом, опять не глядя, бросил пистолет в кобуру, болтавшуюся на длинных ремешках чуть выше колена и стал фамильярно обниматься с каким-то парнем, явно страдающим головной болью или похмельем.

Туристы-то не знали, что во время дежурств Сэм упорно осваивал ковбойские приемы. И стрелял он тоже как киношный ковбой, ибо сам руководил стрельбами личного состава, выдавал и списывал патроны к автоматам и пистолетам.

− Ну, что, Серега, опять? − охрипшим голосом, тоном мультяшного волка спросил Семен Хапужкина.

− Нет,  я … меня в тыл флотилии вызвали, отчеты, говорят… − неубедительно мямлил тыловик.

—                  Да хрен там! Нужен ты им как зайцу клизма! Ты для них − как геморрой, как зубная боль в заднице! Уж точно, скучать по тебе они не будут! − уверенно оборвал его Волынский.

«Вот только пусть возразит чего в грубом тоне − точно схлопочет! Сразу и за все!» − кровожадно решил Сэм, и чувствительно пихнул Хапужникова в плечо, двинулся к машине. Он легко вскочил  на  высокую ступень подножки и   ловко скользнул на место, лишь чуть коснувшись ручки двери.

«Наверное, озверелый русский коммандос!» − с пугливым уважением оценил норвежец Сэма, отдав должное ковбойским повадкам. «А с виду и не скажешь!

Интересно, а куда это он потащил унылого, плохо одетого парня? Неужто?» — перекрестился шофер, мысленно уже упокоив душу непутевого парня и осенил себя мелким крестом.

А солдаты же оказались пограничными контролерами, улыбчивыми аккуратными парнями приятного вида, делающими свою рутинную работу и даже вполне сносно знавшими несколько фраз на английском.

Вмиг туристы и сам водитель дружно и облегченно вздохнули и принялись обсуждать русских. И как это они сразу не догадались! Надо же, какие мысли могли придти!

А страшный грузовик, взревел и окутался густым дымом, как заблудший посланец самого ада. Он лихо развернулся, помчался по дороге, швыряясь комками грязи с колес в столпившиеся у шлагбаума малолитражки. Доехав до погнутого знака, монстр резко свернул прямо в густой загадочный лес, тут же  растворившись в нем.

И лишь только после  того мужчины в автобусе стали между собой соревноваться в иронии, издеваясь над русской техникой и офицером. Они поняли, что они больше их точно никогда не увидят. А то мало ли, что …

Меж тем, Сэм гнал грузовик по дороге, мечтая быстрее доехать до Ефимовки, сдать дежурство, поесть и упасть перед Великим Бормотателем  ( так называли телевизор, который далеко не всегда мог показать четкую видеокартинку), спокойно слушая сквозь сладкую дрему самые страшные новости и дурацкие рассуждения политиков.

Скальные языки слева старались подставить ногу под колесо на каждой петле дороги, а справа призывно разевали пасти жадные, лесистые овраги и кюветы.

Хапужников стал делиться с Сэмом впечатлениями прошедшего отпуска. Сергей не баловал слушателя разнообразием сюжетов — пьянки да бабы, бабы да пьянки. Тоже мне, отдых! Стоило так далеко за этим ехать! Сэм был все еще зол и  только презрительно фыркал. Он даже не слушал своего соседа.

Отметив такое дело, «зам по тылу» обиделся и даже на какое-то время замолчал, к тихой радости Волынского. Потом он подумал, что жизнь полна несправедливостей. Вот, например, когда машина прыгает по ухабам, он летает по кабине, собирая головой и тощим телом все острые углы этого чудища на колесах.

А вот Сэму  было хорошо — вцепился себе в устойчивый, крепкий «бублик»,  уперся глазами в набегающую дорогу, выискивая возможности увернуться от бугра, объехать яму. Хорошо ему!!!

Ну почему так — как что хорошее, удобное или вкусное — так людям! А вот если что-то наоборот, так ему, Сереге Хапужникову!?

Он просто стал ныть вслух. Через некоторое время Сэм уже кипел, как старый, пробитый радиатор, извергая из себя рыжую пену.

—                   И какого хрена тебе надо? — вежливо и культурно спросил Волынский попутчика через междометия, которые мы здесь опускаем.

—                   А дай мне вести машину! — нагло предложил-потребовал тыловик.

—                   А не сходить ли тебе в дальнее экзотическо-эротическое путешествие? — поинтересовался Семен. Тот обиделся, надулся и опять какое-то время ехал молча.

Сэм был отходчив, добр и мягок. Чем многие окружающие и близкие ему люди беззастенчиво пользовались. Поэтому, когда Хапужников голосом умирающего от жажды попросил его еще раз дать ему руль, тот в сердцах плюнул и остановил машину.

—                   Смотри, не вздумай заглушить двигатель! Тогда нам обоим точно — хана полная! Аккумулятора-то нет! И я тебя убью и прямо здесь закопаю.

—                   Да что ты! Я вообще такие машины всю жизнь вожу! — успокоил Сэма Хапужников. Тот ему с опаской, но все-таки поверил. Процентов на десять …  Как всегда — на свою голову, не послушав своего внутреннего голоса. Тот часто ему подсказывал верные решения, искренне жалея доброго Семена, но тот с тем же постоянством поступал ему вопреки.

Поменялись местами. Сэм прикидывал с тоской расстояние до моста, решив, что ни за какие такие коврижки просто не даст Сереге переехать через него по этим символическим балкам, ибо тогда им всем — ему, Хапужникову и «Смерти империализма» наступит большой и полный абзац!

Теперь грузовик истошно выл дизелем, натужно скрипел шестернями коробки передач, шипел закипающим от такого режима радиатором. Сэм всерьез жалел, что не задал тыловику самый логичный вопрос: − а умеет ли уважаемый сэр водить машину вообще? И не доросить с пристрастием на эту тему?

Тяжелый торпедовоз вилял своей кормой, как престарелая шлюха после суровой попойки.

Хапужникова все равно мотало по кабине.

− Крепче за шоферку держись, баран!

− Чё?

− Хрен тебе по плечо! Смотри, куда прешь!

Но мудрый совет запоздал.

В одном месте дорога делала крутой поворот влево, почти под девяносто градусов. И что же? Как положено, Хапужников прозевал поворот, гидроусилитель заартачился, зам не смог выкрутить руль, чудовище перескочило через вал и съехало с дороги, с размаху ткнувшись в кювет и заглохло.

Сэм больно ткнулся лбом в стекло. Огляделся в поисках фуражки. Оказывается, на ней удобно уселся гад Хапужников.

Наступила тишина… Впрочем, слышалось нарастающее шипение. Это медленно, но уверенно закипал Сэм от нахлынувшей злости.

− Ну, всё! − угрожающе прошипел он, рисуя картины жестокой мести.

—                   Сэм, я так саданулся об руль! Мне так хреново! — заканючил тыловик, чувствуя свою вину и предвидя осложнения в своей жизни в ближайшее же время …

—                   Тебе хреново? — переспросил Волынский Сергея. Тот кивнул в ответ.

—                   Не-е-ет, тебе еще не хреново, тебе вот сейчас амбец будет! — клятвенно пообещал ему Сэм, вытягивая из-за сиденья увесистый дрын.

Хапужников рывком открыл дверь и резво выпрыгнул из кабины  прямо в лес, и рванул влево от машины, полагая выиграть время, пока Волынский будет оббегать машину вокруг ее огромного носа.

Пока Сэм  подбежал к распахнутой водительской двери, он лишь услышал треск сучьев и топот ног удирающего Хапужникова. Тот ломился сквозь лес как перепуганный кабан.

—                   Стой, гад! Стой, скотина! — орал он ему во след, швыряя на звуки комья земли и большие булыжники. Да куда там … Падающие рядом с ним камни только придавали тыловику прыти. Семен уже почти догнал балбеса, но тот, споткнувшись о вздыбившейся корень здоровенной березы

—                   Лежачего не бьют! − жалобно завопил Хапужников. Сэм, не успев затормозить, пробежался прямо по тыловику. Другого пути не было, не на дерево же прыгать? Да, лежачих у нас не бьют, по ним просто ходят, о них вытирают ноги.

Волынский вылез на дорогу. Длинный кузов торчал из кювета, почти перегородив всё пространство от оврага до скалы.  Да и кювет был здесь совсем не глубокий, так что шансы на вытаскивание «Смерти империализма» на дорогу были довольно неплохими.

Вообще-то машины на этой дороге были редкостью, и оставалось лишь ждать, что Волынского и Хапужникова хоть когда-то хватятся и найдут какую-то машину для их поисков.

И вдруг он услышал трудолюбивое завывание дизеля где-то уже совсем рядом.

«КамАз» — определил Семен по звуку и обрадовался, как высшему чуду!

Это действительно был «КамАз», пробирающейся по дороге на Рыбачий, где экспедиция какого-то института вела изыскательские работы по геологии или по геофизике, Сэм так и не понял. Да и — плевать! Главное, что это был новенький мощный тягач, полноприводный трехосный вездеход!

Кстати, «чудовище» так удачно увязло, что водитель грузовика и его пассажир были просто вынуждены помочь Сэму. Слева — скала, справа — овраг, а прямо на дороге бедное, несчастное чудовище, плачущее водой и каплями масла.

Кроме того, Сэм пообещал им и дорогу показать, и кое-какую техническую помощь оказать — на «КамАзе» что-то там сломалось и нуждалось в небольшом, но неотложном ремонте. А мастерская в Ефимовке была вполне приспособлена для таких работ.

Чертыхаясь и ругаясь, все-таки с третьего раза выдернули «Смерть империализму!» на дорогу, с рывка запустили двигатель да так и поехали колонной. Для пущей надежности и безопасности.

Через пару поворотов Сэм  заметил Хапужникова, который испуганно выглядывал из-за дерева. Он молча сунул ему под нос перепачканный грязью и смазкой кулак. Тому и так было стыдно. Он бросил товарища и двинул пешим ходом домой, в Ефимовку, до которой осталось не так уж и много!

—                   Да, тыловик ты, и училище твое тыловское! И фамилия твоя подходящая к должности! Что с тебя взять, кроме анализа! И на запчасти тебя не пустишь — и печень и почки ты свои алкоголем пропитал, как чувствовал! Одно слово − тыловик. А тыл, это организация, презрительно повернутая к флоту задом! Корабль — лицо флота, а вы его э..  наоборот, да!

Сэм ворчал и отчитывал Хапужникова до самой Ефимовки. Тому сказать в ответ было нечего …

Волынский доложил встречавшему их Днепрову о деталях поездки. Тот опять хотел было устроить разгон Сэму за угнанную «Смерть империализму», да плюнул в сердцах и ушел. Обернувшись, он приказал оформить поход зеленого монстра, как обкатку.

Капитан-лейтенант Волынский, верный своему слову, не смотря на усталость, занимался гостями, которым была нужна конкретная помощь, а позже гостеприимно разместил их на ночлег  у себя в квартире.

Хапужников таинственно исчез, даже не поблагодарив. Да что с него взять − тыл, однако, да и только … как верно говорится, это не лицо флота, это его наоборот!

А  вокруг машины с девизом «Смерть империализму» и мрачной корявой эмблемой уже суетился Крошкин, с огорчением разглядывая новые повреждения, торчащие винты с потерянными уже гайками, любовно оглаживая остывающий двигатель и теплое железо под капотом. В сердцах он стукнул кулаком по капоту. Обидевшись, вывалилась фара. Парень чуть не заплакал от огорчения. Работу надо было делать заново, машину было жаль. И эти чувства не добавили ему любви к офицерам …

Дел предстояло много! И Крошкин начал с того, что соскреб с борта издевательскую надпись и закрасил ободранное место свежей зеленой краской.

Пусть уж лучше снова будет «Зеленое чудовище»! — решил он. Капитан-лейтенант Волынский рассказывал ему как-то, что был такой рекордный гоночный автомобиль в шестидесятых годах, носившийся на бешенной скорости по какому-то высохшему соленому озеру в Штатах. А его машина, после сегодняшних-то подвигов, была вполне достойна этой легенды!