Александр Вертинский «Галиполи». Воспоминания.

Галиполи в переводе с греческого — «город красоты». Трудно было себе представить, почему турки назвали так пустынное, выжженное солнцем место. Наши солдаты называли его «Голополе», и это название больше подходило. Солнце. Синие   горы   вокруг. Жара. Раскаленный камень. Ящерицы. Очень мало зелени. Так выглядел Галиполи, когда из черных закопченных транс­портов в него высадилась тридцатитысячная армия уста­лых, разочарованных, отвоевавших людей, людей без ро­дины, без будущего и даже без настоящего.

Когда-то здесь стояли шатры крестоносцев. Белые пе­рья рыцарских шлемов развевались по ветру. Здесь был рынок, где продавали рабынь. Когда-то разъяренный Ксеркс приказал здесь высечь цепями Геллеспонт. Потом все смывающий ветер истории начисто выдул отсюда все признаки прошлого. Несколько землетрясений… И толь­ко забытые турецкие могилы — серые камни в белых тюрбанах — скучно молчат на серо-желтом фоне. А во­круг море и море…

Для русского лагеря отвели место на земле какого-то турецкого полковника. Называлось оно «Долиной роз и смерти», потому что хотя над речкой, в расселинах гор, рос мелкий шиповник, но москиты, скорпионы и змеи подстерегали здесь человека на каждом шагу.

Вот на этом-то голом месте в очень короткое время вырос белый полотняный город. Почти год прожила там 32 армия, зализывая раны. Отмылась, отчистилась от вшей, от дизентерии. Кутепов завел строгую дисциплину, видя в ней единственное спасение. За малейший проступок са­жал на гауптвахту. Он хотел спасти армию во что бы то ни стало, спасти самое сердце «белой идеи», но идеи уже не было. Идея угасла еще там, в России. Кому нужны были, кому были дороги интересы белой армии, кроме нее самой?! Никто даже не вспоминал о ней. Спекулян­ты нажились, интеллигенция стремилась к центрам — в Париж, Берлин, Лондон. Молодежь просилась в Америку, в Бразилию, Аргентину — куда угодно, лишь бы вырвать­ся отсюда и начать новую жизнь.

«Союзники» помогали слабо. Кроме консервов да кое-какой одежды, от них ждать было нечего. Жили впрого­лодь. Вначале солдаты даже просили милостыню. Фран­цузы запретили им ловить рыбу. От селитры, которая бы­ла в консервах, у многих на теле начали появляться какие-то язвы. Подкармливал немножко женщин и детей Земсоюз. Днем проходили ученья, маршировали, занима­лись, как полагается. В юнкерском училище юнкерам чи­тали лекции. Россия жива, Россия будет. И надо ей слу­жить. Все равно что здесь или в Африке. Сторожили знамена. Тосковали по родине. Мечтали о походе на Константинополь… Захватить суда и поплыть в Россию. Восемь офицеров застрелились от тоски. Два генерала си­дели в приморском кафе — пили. Увидели на рейде ма­ленький истребитель, схватили наганы и, как обезумев­шие, бросились в воду. Доплыть, захватить истребитель и — в Россию!.. В воде отрезвились, подобрал их русский катер.

Когда по всему миру русские эмигранты впали в ис­терику, когда их «политики» стали делать ставку на «эво­люцию большевизма», на «крестьянские восстания», «го­лод», когда «Общее дело» заявляло, что через две неде­ли начнется поголовное бегство комиссаров из Кремля, сухопарые, очкастые галиполийские лекторы, загибая тощие пальцы, говорили: «Не верьте! Все это истерика или выдумка. Не сегодня и не завтра придет спасение. Не верьте политиканам. Они ослепли в политической мгле.  Это самообман, а правда — проста. Мы одни. Мы полуза­быты, и мы должны крепить свой дух».

Все эти белые мальчики верили в свой подвиг. Они ду­мали, что приносят свои жизни на алтарь родины — для ее счастья, ее спасения. Белые воевали за старое, за про­шлое. Красные воевали за новое, за будущее. Русский народ пошел за теми, кто дал ему настоящее счастье на земле, перестроил его психологию, весь его внутренний мир, всю его сущность.

…На рейде время от времени появлялся старый закоп­телый пароход «Рашид-паша», который ходил в Одессу и мог увезти на родину. И долго смотрели на него люди в белых рубашках, и тысячи мыслей о том, как бежать, как вырваться, как вернуться, рождались в их головах. И бессильно умирали. Возврата не было. Армию продвигали на Балканы.

ОТЪЕЗД ИЗ ТУРЦИИ

В зеленой гуще деревьев и пальм в Бебеке, где стояли белые турецкие виллы, увитые снизу доверху огромными чайными желтыми розами, пели со­ловьи. А в «Пти-Шане» пели шансонетки. Балетмейстер Виктор Зимин ставил «Шахерезаду». В «Стэлле», в саду у нашего московского негра Томаса, играли русские му­зыканты, танцевали русские балерины, русские дамы пленяли сердца американцев, англичан и французов. Все шло как по маслу. Но деньги кончались.

Те, кто «устроился», так или иначе еще существовали, остальные, истратив все и продав все «фамильные дра­гоценности», невольно вынуждены были как-то устраи­вать свою дальнейшую судьбу. Опять началась беготня за визами. Кое-куда их еще давали. «Интеллигенцию» принимали чехи. Туда двинулись профессора, писатели, журналисты. Желающих «сесть на землю» звали в Арген­тину. Туда стремилось казачество. Люди со средствами уезжали во Францию, в Париж. Эмиграция рассасыва­лась.

Турецкое правительство, слегка опомнившись от сво­их собственных переживаний, подбодренное независимым положением неукротимого Кемаль-паши, потихоньку при­ходило в себя. На эмиграции это отразилось довольно чувствительно. Появился ряд декретов, сильно ограни­чивших свободу и даже пребывание русских в Турции.

Нужно было куда-то «бежать» дальше. Я стал думать о своей дальнейшей судьбе. Тут передо мной возникли два основных вопроса: куда ехать и с какими документа­ми? Был еще и третий вопрос: с какими средствами?

Того, что я зарабатывал пением, хватало на жизнь, но и только. А пароходные билеты до любой страны сто­или сотни лир. Но, очевидно, судьба думала обо мне. Вскоре возле меня стал вертеться маленький юркий «те­атральный человечек» — русский грек, некий Кирьяков. У него родилась «идея» повезти меня в Румынию, глав­ным образом в Бессарабию, где было коренное русское население и где можно было на мне «заработать». Выби­рать мне не приходилось. Я искренне обрадовался этому предложению и стал готовиться к отъезду. Вскоре у меня появился греческий паспорт, купленный Кирьяковым за сто лир на имя греческого подданного, рожденного в горо­де Киеве, Александра Вертидиса (так переделал мою фа­милию предприимчивый Кирьяков для большего сходст­ва с Грецией). О родителях было сказано, что отец из Афин, а мать — с Украины. В общем получался недурной «коктейль».

С благодарностью вспоминал я потом об этом чело­веке. Что бы я делал, если б не он? И не только в тот мо­мент, но и в дальнейшем. Как-никак, но с этим «паспортом» я объехал чуть не полсвета, минуя все эмигрантские затруднения.

На прощанье симпатичный чиновник, продавший мне этот паспорт, сказал:

— Можете ездить по всему свету, только старайтесь никогда не попадать в Грецию, а то у вас его моменталь­но отберут!

Этот завет я помнил всю жизнь. Вероятно, поэтому я так и не видел Греции!

Постепенно закрывались рестораны, прижатые новы­ми правилами. Прикрывались игорные дома и лото-клу­бы, сворачивались магазины, лопались дутые предприя­тия, отбирались пароходы.

Правительство султана висело на волоске, а Кемаль рычал, как разъяренный тигр на мирно отдыхавших «по­бедителей» и не давал им покоя. Приходилось «сматы­вать удочки».

Я не дождался переворота. Взял билет в Констанцу и, закурив последнюю ароматную сигарету, подаренную мне его величеством, отплыл в неизвестность, навсегда попрощавшись с солнечной страной — родиной Шехере-зады, Босфором, Золотым Рогом…

Однажды, рассказали мне, в Кишиневе появилась рус­ская женщина, отличавшаяся необыкновенной красотой. Она тайком перешла границу по льду Днестра у Тирас­поля, а оттуда пробралась в Кишинев, где ее приютил богатый одесский грек Пападаки, владелец кино «Орфе-ум». Эта женщина должна была ежедневно являться в комендатуру, ее подвергали допросам, стараясь выяс­нить, не является ли она «шпионкой оттуда». Добиться от нее ничего не могли, потому что это была обыкновен­ная буржуазная дама, убежавшая из Советской России, как убегали сотни спекулянтов, буржуев, растратчиков. Именно они составляли «кладезь премудрости» и инфор­мации о Советской России для русской эмиграции и иностранных государств. Сколько откровений было сделано именитыми белыми журналистами по рассказам бежав­ших! По их сенсациям выходило, что Россия ждет и ни­как не может дождаться… возвращения белой эмиграции на помочах каких-либо интервентов. В этом, в частности, кроется просчет некоторых держав, строивших свои от­ношения к СССР на «точной» информации. СССР — это сфинкс, Красная Армия — это сфинкс,— повторяли одна за другой иностранные газеты. На деле же оказалось, что никакого сфинкса нет. Наш славный народ за годы со­ветской власти стал монолитным, а наша Родина — мо­гучей мировой державой.

Вернемся, однако, к этой даме. Она имела несчастье обратить на себя внимание всесильного «диктатора» Бес­сарабии— генерала Поповича. Изматывая ее допросами и запугивая, генерал в конце концов предложил ей сой­тись с ним, обещая за это свободу. Дама отказалась. Ге­нерал настаивал. Видя, что сломить ее упорство невоз­можно, разъяренный генерал приказал погнать женщину по льду Днестра обратно в Советскую Россию. В пять часов утра ее вывели на берег реки. Когда она отошла на некоторое расстояние, ей послали вдогонку несколько пуль.

Узнав об этом, Пападаки бросился в Бухарест, взял самого лучшего адвоката; не жалея денег, кидался по всем инстанциям, требуя расследования. Подавал жало­бы министрам и даже дошел до короля. Но все было на­прасно. Генерал был недосягаем и неуязвим. Тогда Папа­даки поднял на ноги прессу. За деньги, конечно. Оппози­ционные газеты затеяли настоящую травлю генерала. Коллегия адвокатов заявила формальный протест в суде. Скандал разросся до небывалых размеров… И тем не ме­нее дело замяли, грека куда-то запрятали и потом «лик­видировали».

Вот к этому самому генералу Поповичу я и попал со своими концертами. Приехал я из Констанцы через Бухарест прямо в Бессарабию, где рассчитывал исключитель­но на русское население. Сначала все было хорошо. Кон­церты мои давали отличные сборы, публика меня бало­вала до предельной возможности, друзья окружали заботой, вниманием и лаской. Но потом вдруг все неожи­данно и странно изменилось. Как-то после концерта я ужинал со своими друзьями в саду местного Собрания. Мы сидели в ресторане, а дальше, в глубине сада, был кафешантан со столиками. Во время ужина мне стало жарко, я решил пройтись по саду. Не сказав никому ни слова, я вышел из-за стола и направился к ярко осве­щенному кафешантану. Остановившись у барьера, стал смотреть, как проделывали какой-то трудный номер не­мецкие акробаты.

Неожиданно из темноты сада ко мне    подошла уже немолодая дама.

—  Вы м-сье Вертинский? — спросила она.
Я молча поклонился.

—  У меня к вам просьба… Я певица,— она   назвала
какое-то имя, вроде Мира или Мара.— Я    пою здесь…
В суботу у меня бенефис. Я бы хотела, чтобы вы высту­пили у меня в этот вечер.

Я был удивлен.

— Вам, вероятно, известно, мадам, что я связан договором с менаджером. Кроме того, у меня в субботу собственный концерт, который я не могу отменить, и помимо всего я никогда не выступаю в кафешантанах.

— Значит, вы мне отказываете? — улыбаясь, спросила она.

— Я не вижу возможности исполнить вашу просьбу, мадам.

— Вы пожалеете об этом! — глядя мне прямо в гла­за, вызывающе сказала она.

Я пожал плечами и отошел. Вернувшись к своему сто­лу, я забыл об этом эпизоде и не рассказал о нем никому из друзей. Вот это-то и было моей роковой ошибкой.

Комментарий НА "Александр Вертинский «Галиполи». Воспоминания."

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*


*

code